nel6: (girl in the door)
В честь окончания очередного стописятвосьмого семестра и семинара "Макбет на сцене и экране", мелкое подборко того, чем мы там, собственно, занимались. Ну, в последний день. Но все же. Все без сабов, если что.

Как известно, слово "Макбет" не должно звучать в театре и особенно перед представлениями: сулит неудачу и несчастья. Из любопытства прямо хочется прорваться за кулисы и поиздеваться как Аткинсон. Поговаривают, что зарисовка почти не преувеличивает.



Вот так можно раскладывать на атомы один монолог: гениальный Иан Маккеллен о своей гениальной интерпретации Макбета, или "учитесь читать, бандерлоги"
.


И ответ великолепных Стивена Фрая и Хью Лори, которые пояснят, почему англичане так любят свой театр, что не считают зазорным над ним смеяться. Главный признак настоящей любви.



Репортаж и отрывки самой ужасной постановки Макбета в истории, с Питером О'Тулом в главной роли. Каждый вечер был аншлаг: люди вырывали друг у друга билеты, чтобы попасть на спектакль и как следует поржать. Один критик заявил, что "спектакль - страшнейшая из трагедий, что приключились с Шекспиром, после того, как сгорел Глобус". Яркий пример театрального дурновкусия и того, что может случиться, если дать главному актеру слишком много свободы, особенно если последний много пьет. Момент с двумя окровавленными кинжалами после убийства Дункана was the biggest laugh of the evening. А ведь актер-то хороший.



Ну и для закругления темы, Макбет и Симпсоны. На видео действителньо нет никаких опознавательных знаков, надо просто кликнуть на черноту экрана.

Simpsons do Macbeth (from S20E20) from Gc Howard on Vimeo.



Все-таки порой я очень люблю свой факультет.
nel6: (car girl)
Это будет в большой степени пост-дополнение к этому посту. Поэтому здесь не будет разговоров о самой книге, об идее спектакля, а также о моем отношении к первому и ко второму. Только то, что мне захотелось сказать после того, как паззл, наконец, сложился полностью, и я посмотрела версию с Миллером в роли Создания и Камбербэтчем в роли Виктора Франкенштейна. Спасибо интернету, незнакомым героям, друзьям и лично Киви за этот просмотр. You made it all possible. *скупая женская слеза*

Если коротко, то, в общем-то, все очень просто. Миллер играл сюжет Бойла. Камбербэтч играл книгу Шелли.

Да, я согласна с большинством, Создание Миллера во всем быстрее, яростнее, более страстное. Более, как ни парадоксально это звучит, адаптированное. Создание Миллера - человек. Посмотрите на его движения после рождения: это движения маленького ребенка, впервые выпущенного на ковер. Он где-то даже сам говорил, "в Создании много меня в возрасте трех лет". У его Создания человеческое выражение совершенно человеческих глаз на совершенно человеческом лице. Его история - это история о деформированном ребенке-Маугли, которого выбросили из-за уродства, возможно, юродивости. Оно не страшно внешне, нисколько. В нем нет ничего странного, ничего unheimlich. Миллеру, конечно, было тяжело в том плане, что Камбербэтч его откровенно выше, к тому же голос у последнего намного более зычный, и ему достаточно громко говорить там, где Миллеру приходится уже кричать. Текст-то нам очень четко говорит: Создание было намного крупнее людей, мощнее, громчее и прочие -ее, засчет чего и казалось людям столь опасным. Кстати, отмечу уровень ощущения партнера: в сцене, где Виктор и Создание встречаются в первый раз, и где эта разница в комплекции больше всего бросается в глаза, Миллер, играя Виктора, тянется вверх, выпрямляет спину, пытаясь сровняться с высоким Созданием, доминирующим над пространством. Виктор Камбербэтча же половину времени проводит на коленях, чтобы эта разница, в этом случае играющая не на пользу, была как можно менее заметна. В Создании Миллера больше чисто человеческого эгоизма. Кажется, Ри это у себя уже отметила, но я повторю: Создание Камбербэтча просит о любви, Создание Миллера ее требует. Созданию Миллера нравится его сила, ему нравится то, что оно так быстро учится "быть человеком": уничтожать, ненавидеть, лгать. Оно не осознает горькой иронии этой фразы: это действительно присуще только людям, и оно гордится тем, что умеет так же. Создание Камбербэтча же понимает эту самую горькую иронию того, что человек - Человек - как раз таки не должен ни уничтожать, ни ненавидеть, ни лгать. Если Создание Миллера хочет стать человеком, чтобы требовать своего права, то Создание Камбербэтча хочет стать хорошим человеком. Создание Миллера страдает от того, что его не принимают в общество людей, ведь оно совсем как они. Создание Камбербэтча - от того, что людское общество оказалось совсем не таким, как в его книжках. И поэтому, когда в самом конце Виктор-Камбербэтч из последних сил поднимается на ноги, Создание-Миллер откровенно измывается и издевается, "вот так сила воли, ну-ну, давай, пострадай для меня, помучайся, мне это нравится, ты это заслужил". Во втором варианте же Создание-Камбербэтч с обреченностью констатирует, "да, нам еще долго страдать, прежде чем мы умрем". Нет, текст они читают один. Но насколько же по-разному! И истории эти имеют разные концовки, на мой взгляд (ведь в романе Шелли открытый финал). Создание Миллера, схоронив своего создателя, вполне возможно выживет и будет скитаться в ледяных далях. Создание Камбербэтча умрет рядом с замерзшим трупом Виктора. Знаете, какая деталь прочтения роли меня искренне потрясла? Наверняка почти неосознанная, но гигантская. Когда Создание, после своего первого восхода и дождя, падает в траву, в версии Миллера оно выковыривает оттуда жучков и каких-то насекомых и ест их. Создание Камбербэтча ест траву. Первый - хищник. Второй - травоядное. Первый - человек. Второй - то самое существо из романа Шелли, которое не человек, которое - тот самый новый "вид", которое сшито из трупов, которое не охотится на животных и питается ягодами, то странное, непонятное, неназванное, неописанное почти, unheimlich - от heimlich и un.

И настолько же разными получились два Виктора. Виктор Миллера не знает сомнений. Он холоден, он целеустремлен. Из эмоций он способен в основном только на раздражительность, ярость и страсть. Он - безумный ученый от мозга, от одержимости собой и своим талантом. Он не испытывает раскаяния, и даже сомнение в его сердце - редкий гость. Виктор Камбербэтча - романтический герой (не Байронический), герой Шелли, хотя благодаря сценарию тот факт, что он ученый, не пропал, как было в романе. Он - безумный ученый от идеи. Он одержим идеей, он полон противоречивых чувств. Если Виктор Миллера поражается Созданию, когда видит его в горах, Виктор Камбербэтча им восторгается. Он обладает совсем другой душевной организацией: он эмоционален, нервозен, мечтателен. Его страх за пропавшего брата ощущается физически, как и его редкие вспышки снобистского пренебрежения в отношении глупых людей (сравните, как они произносят фразу "посмотри на этих маленьких людей", Виктор Миллера констатирует факт "тьфу, возвращаться туда противно", Виктор Камбербэтча полон негодования, даже разочарования, и отсюда издевки "черт, и ведь могли бы, могли как я, но нет".) Вот его суть - идеалист. Такие создавали французскую Революцию, о которой писала Шелли, еще до того, как общество произносило это слово вслух. Вот эта прослойка нервных молодых людей из высшего общества, образованных, умных и переполненных идеями о свободе, справедливости, братстве и прочим сладким ядом. И он - он раскаивается. Когда Виктор Миллера произносит "мне жаль" после того, как Создание описывает ему все страдания, через которое прошло, это - не более, чем общественная конвенция. Так произносят эти слова перед вдовой на похоронах человека, которого совершенно не любили. Виктор Камбербэтча в эту секунду действительно жалеет, и его "I'm sorry" переводится как "прости".
Да, это действительно поразительно разные прочтения. Сравните, как оба покидают Элизабет, отправляясь в Англию: она его отпускает, и Виктор Миллера, почти видимо вздыхая с облегчением, говорит "спасибо" и слегка кивает головой. Это "слава богу, спасибо, что отстала наконец". Виктор Камбербэтча отвешивает поклон, его "спасибо" - это "спасибо, что понимаешь и принимаешь меня вот таким". Когда Виктору приходит видение с его убиенным братишкой, и когда галлюцинация спрашивает его, будут ли Создания размножаться, будут ли они слушаться Виктора, или же будут плохими, как то, что убило его, Миллеровский Виктор закрыт, он отвернулся от брата, он отвечает куда-то в сторону. Виктор Камбербэтча напротив смотрит на брата, а в последний момент, за секунду до явления Создания, он даже протягивает к нему руки. И, опять же, физически ощущаешь, что этот человек на грани. И его горячка совершенно ожидаема. У Виктора Миллера приступ горячки от переутомления. У Виктора Камбербэтча - нервный срыв.
И все же, и все же, хоть, действительно, этому Виктору, нервному, эмоциональному, откровенно страдающему совестью и страхом, хочется симпатизировать, хочется посочувствовать, все же там, на дне, осознаешь, насколько же его поступок ужасен. Виктор Миллера мог стать Созданию богом. Виктор Камбербэтча мог стать Созданию отцом. И когда понимаешь эту разницу того, чего Создание было лишено, с ужасом понимаешь, что Созданию Миллера не повезло больше. И когда Виктор Камбербэтча со страданием в голосе сокрушается и сожалеет, что не познал любви, это - трагедия, для них обоих, и еще для многих людей. Когда это говорит Виктор Миллера, это - лишь констатация печального факта. В трагедии Создание было лишено возможности на счастье в тот единственный момент, когда Виктор убежал, испугавшись, и невольно думаешь, а ведь мог бы не убежать. Во второй версии Создание изначально было обречено: Виктор-бог не дал бы ему любви, даже останься он с ним. Потому что первый был способен на любовь, хоть и не познал ее, а второй - не познал потому, что не способен.

Да. Гениальная постановка. Только сейчас понимаю всю ее гениальность, только увидев обе версии. Та глубина, что вложена туда сценарием, и те акценты, что расставляют актеры, создает четырехмерную картину альтернативной реальности. Я не знаю, какая версия мне нравится больше. Но, думаю, очевидно, чьи перфомансы меня больше поразили. Впрочем, Камбербэтч еще дождется своего отдельного поста, ибо проглоченный ночами десяток фильмов и пропущенный через себя десяток его ролей не оставляют мне выбора: если и тратить время на обсуждения актеров, то только на обсуждение таких Актеров. Но не сейчас, не сейчас.
nel6: (candle girl)
Для начала я немного защищу... дурацкая, и к тому же неправильная форма, но именно это я сделаю, защищу постановку, а то видела претензии из серии "костюмы из разных эпох, театр-колодец, буууу". Поэтому я тут немного расскажу про Елизаветинский, то бишь Шекспировский, театр. Ничего научного, я знаю, что все мои френды все знают, но вдруг прочтет кто-то еще.
Двадцатый и двадцать первый века идут вслед за девятнадцатым (таких высот Кэпства я еще не достигала, прошу отметить историчность этого момента). В девятнадцатом же веке театр был, по сути, ведущим видом искусства, наравне с оперой, а может даже круче, особенно в Англии. Девятнадцатый век, в том числе и в Англии, то есть в ту самую Викторианскую Эпоху, любил театр страстно и дорого. Театр стал увеселением для серьезных людей, в него вкладывали сумасшедшие деньги, в постановки, декорации, костюмы, здания театров, наконец. Это была эпоха сэра Генри Ирвинга, первого актера, удостоившегося чести рыцарства. Ну, вы можете себе представить, что должен был значить театр, если актерам начали давать такие титулы. Это была эпоха золота, парчи и, наконец, во второй половине века - великих ирландцев Уайлда и Шоу. Именно этот вид театра - безусловно, высокое искусство во всех смыслах - и отразился на восприятии театра в наше время. Именно поэтому многих так злит минимализм и декорации в виде одного стула - где-то в подсознании мы все еще ждем зрелища из злата, парчи и так далее, особенно когда речь заходит о классиках, а Шекспир у нас, естественно, первый классик театра из всех первых классиков.

Однако театр во времена самого Шекспира - это совершенно другая субстанция. Думаю, всем известно, что сам великий и ужасный Уильям свои пьесы считал ничем иным, как способом заработать, не ценил их и никогда не издавал - первое издание появилось уже после его смерти, из-за чего до нас дошли сильно видоизмененные версии работ великого драматурга: он изменял пьесы для разных постановок и, надо заметить, для разных зрителей. Шекспир в первую очередь в театре был актером и постановщиком, именно это он считал своей работой. А своим призванием он считал совсем другое: поэмы. Надо сказать, что, кроме, разумеется, сонетов, которые велики, его поэмы - это чудовищная скукотень с не очень хорошим стилем и языком. Однако именно их он считал серьезным делом своей жизни и именно их пытался вывести на первый план. Через каких-то триста с лишком лет история повторилась с Дойлем, как вы все знаете. Так вот, пьесы Шекспир писал, о боже-боже, страх-то какой, на угоду публике. Причем он был отличным профи в этом плане: он писал так, чтоб угодить и нищим, и королю, и своим работодателям. Например, тот же "Макбет" - это артистическая попытка легитимизировать задницу короля Якова Первого и Шестого (это один чел), усевшуюся сразу на два трона - английский и шотландский. Точнее, таким образом оправдывалось "право" англичан на правление в Шотландии. Видите, какие в Шотландии варвары? А потом пришел английский король, и стало всем хорошо. Герои, кстати, даже имеют реальные прототипы, правда, там жутко все запутано, я не помню. Это я все к тому, чтоб было понятно: в те времена театр не был "свободным гласом", это был товар.

Более того, это был особый вид товара. Немного о забавах Елизаветинского общества. Это мы привыкли, шо у тэатры надо в шубах и брулиантах. Какая публика собиралась в том же Глобусе в конце 16-то, начале 17-го веков? Нет, вельможи туда порой приходили, причем чаще всего они совершенно не смотрели спектакли - в театрах были удобные ложи с кучей занавесочек, и там было очень удобно заниматься... адюльтером, скажем так. А так, к богатым людям театр обычно приходил сам, играли прямо в домах вельмож, ну или при дворе, разумеется. А в театры приходили самые простые лондонцы и приезжие. Театры находились на южном берегу Темзы. Неспроста: это были самые опасные районы города. Народ ходил туда развлекаться, и развлечения были самыми разнообраными: бордели, кунст-камера, петушиные и медвежьи бои, кулачные бои, а также сумасшедшие дома, куда люди приходили как в зоопарк, поглядеть на таких смешных несчастных больных.

Театры стояли со всем этим в одном ряду. Людям нравилась кровь, поэтому в трагедиях Шекспира столько крови. Людям нравилось посмеяться, поэтому у него есть комедии и так называемые comic relief в драмах, когда общее повествование прерывалось ради какого-нибудь левого персонажа, несущего всякую пургу, чтобы зритель, уставший от ямбов, наконец-то посмеялся и не начал забрасывать актеров продуктами и всякими тяжелыми предметами типа бутылок, что бывало частенько. Сцена выглядела так: подмостки находились в центре, люди стояли вплотную к сцене, строение напоминало мини-колизей, ложи находились вертикально, никаких сидений внизу не было и в помине. Набивалось туда на каждое представление в среднем под тысячу человек, и кто видел тот же Глобус, тот поймет, что было, мягко говоря, тесно. В таких условиях ни о каких декорациях речи быть не могло. То есть, вообще. Да, в каждом театре был Балкон, специально для Той Самой Сцены из "Ромео и Джульетты". Плюс могли появиться факелы и какие-нибудь мелкие предметы типа оружия или кубков. А декораций не было. Единственной декорацией, и по совместительству самым дорогим реквизитом в театре (включая само здание), были костюмы. По очень простой причине: актеры были нищи, но любимы (в том числе и в прямом смысле этого слова, причем как дамами, так и джентельменами, даром что все актеры были мужчинами или юношами), шить костюмы они позволить себе не могли, но зато, когда выступали в домах вельмож, дамы и джентельмены частенько жаловали им свои одежды, в том числе и очень дорогие материалы и драгоценности. Как вы уже поняли, одежды сии были современными. Не носили вельможи костюмы патрициев. Какие-то костюмы, конечно, шились, но их никогда не хватало на всех. Поэтому на сцене Элизаветинского театра о костюмах, соответствующих эпохе пьесы, речь не шла никогда. В одной сцене могли встретиться английский вельможа, французский паж и греческий полуголый божок, а играли они все при этом сцену из итальянской Вероны.
Вот таким вот невысоким делом был театр во времена Елизаветы Первой и наследника ее Якова Первого и Шестого. И при этом да, безусловно, это был золотой век театра. Бесспорно.

А теперь, собственно, к претензиям про зал и костюмы в "Кориолане". Нам показали его, Елизаветинский театр, как он есть, точнее был. Минимальные декорации, заключающиеся, собственно, только в нескольких эффектах. Голая сцена, зал-колодец, зритель, который актеров может пощупать, костюмы из самых разных эпох, перемешанные без всякой системы, все как четыре века назад. И в принципе, в принципе, это неплохо. Более того, здесь это даже работает. Костюмы скорее подчеркивают собственно персонажа, чем эпоху. Поэтому два противника Кориолана из сената напоминают современных журналюг, Менениус - английского политика на отдыхе, жена Кориолана - даму нетяжелого поведения, а сам Кориолан и враг его Туллус со своими войнами наряжены в костюмы с намеками таки на тот самый древний Рим, словно чтобы подчеркнуть, насколько подобный тип власти устарел. Неплохая задумка. Также мне понравилась идея с лестницей и стеной, это сильно сделано. И претензии многознающих, в жизни своей не читавших ничего об эпохе Шекспира, про неправильные костюмы и то, что все, понимаете ли, модернисткое и мерзкое, я отметаю. Оно как раз таки не модернистское, а ровно наоборот, исторический такой театр, если можно так сказать. Другой вопрос, что мы-то смотрим на театр все равно другими глазами, не так, как зритель четырехвековой давности. И это невозможно опустить. Поэтому играть они пытались куда серьезнее, чем играли бы в Елизаветинском театре.

Теперь коротко обо мне и пьессе "Кориолан". Я не люблю "Кориолана". Для меня "Кориолан" на фоне таких душераздирающих шедевральных монстров как "Гамлет" и "Король Лир", да и даже на фоне довольно средних по Шекспировским меркам "Макбета" и "Отелло", откровенно теряется. Нет, это, конечно, все еще Шекспировская пьеса, это великолепный язык и фирменный эпизодический юмор. Но я не люблю самого Кориолана. На мой взгляд, он - глупый, мелочный, эгоистичный солдафон-элитист, да к тому же с амбициями и претензиями. И я никогда не верила в его раскаяние в конце, дешевое раскаяние ради мамаши и жены, которое забылось бы мгновенно, как только римляне опять бы приняли его не так, как он считал достойным своего величия. В общем, совершенно не трагический герой, и я всегда вздыхала с облегчением, когда дочитывала до того момента, когда он помирал. Мне, при этом, очень нравится то, как показаны политические игры. Вот это реально круто и вечно "на злобу дня". Если бы убрать оттуда к черту Кориолана и оставить одни политические игрища, была бы великая вещь. Ну, это на мой взгляд. Однако, я не теряю надежду на то, что рано или поздно я увижу такое исполнение этой роли, которое меня переубедит. В конце концов, пьеса работает в полную силу только на сцене. И задача постановщика и актеров - донести до зрителя глубину и сложность пьесы и персонажей. Даже если изначально их там нет, но это в любом случае не о Шекспире.

Постановка была распиарена безбожно. Причем я не побоюсь сказать вслух то, что распиарена она была исключительно засчет Тома Хиддлстона. Нет, я скажу честно, я услышала в зале обрывок разговора пятерых парней, реально на полном серьезе в антракте сравниваших Менениуса с Майкрофтом. Такие люди действительно существуют. Но в основном, конечно, главным методом заманивания народа в театр и кино был и есть Локи, простихосспаде, Том Хиддлстон. Поэтому публика была такой, какая должна быть публика на фильме "Тор", простихосспадеещераз. Пара залетных любителей Шекспира преклонных лет была вычленена мною из толпы бесконечного количества дев и небольшого количества откровенно скучавших весь спектакль парней сих дев (один рядом со мной в итоге захрапел), но выглядели эти любители откровенно экзотично. Это было почти как поп-концерт какого-нибудь жутко популярного бойз-бэнда. Нет, на самом деле, спасибо чуваку, конечно, что эти хрупкие создания попали в театр, это хорошо, это прекрасно. Я не питаю надежд, что они все вот щас прямо возьмут и проникнутся самим искусством, и пойдут на "Короля Лира" c таким старым, некрасивым и великим Саймоном Расселом Билом (оооооо, я уже предвкушаю, от одного его взгляда в трейлере пробирает до костей, май, приди!). Все - нет. Но кто-то, какая-то часть, - да. И за это мистеру Хиддлстону большое мое личное спасибо. Однако такой зритель подразумевает определенные неудобства, совершенно не согласущиеся с театром, даже если он в кино. Почему-то на "Франкенштейне" попкорн никто не жрал. Здесь жрали массово, бесцеременно обсуждали происходящее на сцене во весь голос, улюлюкали, когда мистер Хиддлстон изображал лицом что-то особенно выразительное, свистели, когда Туллус поцеловал мистера... простите, Кориолана в губы, да так, что несчастные пожилые любители Шекспира нервно заозирались (ну, их поколение еще знает, что поцелуй в театре - это как бы немножко символ, а не "какие няхи, я напишу теперь много крутых фичочгов"), громко ахали, когда облитый кровью до состояния неузнаваемости (кстати, тоже дань уважение Елизаветинскому театру) мистер Кориолан встал под душ (нет, сцена так далека от какой-либо эротики или даже эстетики, насколько это возможно, но любящий глаз масс разглядел все, что ему было интересно), в общем, всячески выражали свои эмоции самым беспардонным образом. Хочу сказать, что эффект-то как раз очень подходящий для "исторического театра" - ведь именно так Елизаветинская публика реагировала в театре. Однако для полноты ощущений категорически не хватало тесноты и духоты. Без этого эффект, вместо "вау, круто, совсем как четыре века назад", носил название "мать моя женщина, зоопарк пришел в театр". Конечно, так вели себя не все, многие девочки чинно сидели тихо и отчаянно пытались понять, что актеры говорят (с дикцией там у большинства как-то совсем не очень, к сожалению). Не все, всего лишь где-то половина. Но да, как вы поняли, аффтара это искренне и абсолютно подбешивало.

А вот сама-то постановка, если отбросить пиар, раскупленные за сутки билеты, ночующих в мешках под театром фанатов и улюлюканья, оказалась совершенно средней. Не плохой, но и не хорошей. Много слишком плоских и слишком громко орущих без всякого повода актеров, причем не только на левых ролях. Совершенно бездарная жена Кориолана. Мать его была даже хороша, но поскольку она всегда идет в купе с женой, сцены все равно были подпорчены. Несколько сцен, особенно во второй половине, были действительно на уровне хорошего современного английского театра, но далеко не все. Посреди всего этого действительно отлично, пусть и очень узнаваемо, сыгравший Гэтисс порой смотрелся несколько странно - человек глазами драму играет и адекватным голосом очень артикулировано и проникновенно речи вещает, а рядом все чего-то дико вопят и истерят. "Кориолан" - он, конечно, о спорах. Но пол-пьесы кричать так, что вообще не понятно, что говорят, все же неправильно. Сама постановка - как продумано использование сцены, как редко, но метко введены спецэффекты, работа со звуковыми и цветовыми эффектами, то, как продумано расположение актеров, не принимающих непосредственного участия в сцене - все это мне понравилось. Но уровень игры бОльшей части актеров - десятый класс, утренник, самодеятельность - сильно все подпортил. Хорошо хоть Гэтисс и мать Кориолана спасали. А, Туллус мне понравился, как ни странно.

Что же до самого Кориолана, то сыгран он был очень старательно. Действительно старательно, видно, что человек реально пытается вникнуть в самую суть своего персонажа, а потом донести эту суть до зрителя. Проблема в том, что суть от него довольно часто ускользает. Когда он играет Кориолана в гневе - да, все прекрасно. В бою - тоже. Даже слишком. Слишком потому, что когда потом внезапно случается полный перевертыш в виде слез и соплей, закрадывается подозрение, что Кориолан то ли какой-то неуравновешенный, то ли актер не нашел ни сути, ни баланса. Повторюсь, это в общем-то от части проблема самой пьесы. Развитие характера Кориолана не самое логичное, если только не играть его полным отморозком. Хиддлстон не хотел играть его отморозком, он искренне старался заставить публику проникнуться его героем. Только вот ЧЕМ я, как зритель, должна была в этом герое проникнуться, я так и не поняла. Потому что в итоге, если в отдельных сценах я ему верила - вот он презирает простой люд до того, что зубы сводит от отвращения, вот он на коленях перед Туллусом отдает себя в его власть, вот он с издевкой прогоняет Менениуса (хотя Менениус никогда его не предавал, всегда пытался спасти его зад, и был ему чуть ли не за отца), а вот он же уже заливается слезами и обнимается со своими женщинами - все это по отдельности работает. Не гениально, но старательно и правильно. А вот вместе - ничего. Это не цельный образ. На мой взгляд, Хиддлстон слишком перестарался, пытаясь сделать Кориолана хоть как-то привлекательным. Но в этом и проблема: эта пьеса и этот персонаж складываются воедино только, если Кориолан - отпетый подонок, зацикленный на своем эго. Такой да, может и в народ плюнуть, и друга прогнать, и на свой город армией пойти, побратавшись с врагом. Но такой - он, пусть и пойдя на поводу у матери, никогда не станет мучеником. И если бы такой таки вернулся в Рим после всего, он все равно стал бы тираном. Потому что он тиран по своей сути, и он гордится этим. Однако Хиддлстон не захотел играть тирана, и в итоге я так и не поняла, почему этот парень из первой половины и вот этот из второй носят одно имя.
Хиддлстон неплохой актер. Я видела его уже в четырех ролях, и могу это сказать, неплохой актер, особенно на общем фоне, пусть даже во всех ролях, что я видела (эта, Адам, Локи и офицер из "Боевого Коня"), он очень похож. И может быть со временем он сможет стать даже хорошим актером. Но его фанаты... Они могут все очень сильно испортить. И это печально.
Это печально, когда в интервале ведущая трансляции в коротеньком интервью с режиссером-постановщиком Шекспировской трагедии тратит время на вопрос "Почему вы выбрали на роль Кориолана самого сексуального мужчину в мире по версии МТВ?"
Хочу "Лира".

В общем, то Нечто, что я видела в Эдинбурге на фестивале, - китайская постановка Кориолана на мандарине с участием двух хэви-металл-групп - мне вкатила больше. На ней никто не храпел, гыгыгы.

Но! Но, товарищи! Я таки не теряю надежд на Кориолана! Да. У меня припасена еще одна версия: фильм "Кориолан" Рэйфа Файнса с участием Рэйфа Файнса в главной роли. Я специально не смотрела, чтобы не перебивать себе впечатление. Я возлагаю очень большие надежды на Файнса. Уж если он не сможет меня с пьесой примирить, никто не сможет. Но я очень удивлюсь, если он не сможет. Рэйф... Он Рэйф. Он бесстрашен.

Пы.Сы. Дин Томас теперь везде, простихосспадевкоторыйраз. И везде он - гриффиндорец. Эх.
nel6: (candle girl)
Поскольку Alisakea просила написать про спектакль, то я с удовольствием. По следам первого просмотра не писала, но, как оказалось, это было и к лучшему. Как я и подозревала, наш проф, вхожий в театральные круги, выцарапал себе какую-то совершенно дикую запись, по которой полностью оценить спектакль было крайне непросто. Позавчера же я сходила в кинотеатр, и разница, безусловно, разительна, хотя, конечно, ничто не сравнится с посещением театра. Но поскольку иметь возможность мотаться на спектакли в Лондон я буду еще не скоро, то спасибо, что можно хоть так.

Если коротко о проекте, то National Theatre, как и несколько других масштабных культурных заведений, подписал контракты с кинотеатрами по всему миру и теперь транслирует свои спектакли в прямом эфире, либо же предоставляет записи самых нашумевших постановок. Разумеется, не в каждом кинотеатре идут подобные представления, но все же поискать в своей близи такие крайне полезно: проект предоставляет возможность смотреть оперы, баллет, выступления симфонических оркестров и театральные постановки из лучших залов мира за умеренные деньги. Очень жаль, что Royal Shakespeare Company не устраивают таких трансляций, видимо, из-за прямой конкуренции с Национальным, но я верю, что за подобными проектами будущее, и рано или поздно все ведущие театры мира подключатся к этому делу. Прибыльно, чего уж.

Спектакль "Франкенштейн" был поставлен на сцене Национального Театра еще в 2011 году, однако прошел с таким фурором, что в итоге вот уже второй год его пускают по кинотеатрам. Не так часто, как хотелось бы, но все же. Позавчерашний показ прошел в честь пятидесятилетия Национального Театра. Поставил спектакль Дэнни Бойл, который широкому зрителю известен культовым фильмом "На Игле" (Нэл любит) и оскароносным фильмом "Миллионер из трущеб" (Нэл не любит). Других фильмов Нэл не видела, так что шансы были писят-писят, но Нэл не спрашивали: наш проф из театральных кругов показал нам "Франкенштейна", не спрашивая, и спасибо ему. Поэтому, когда появилась очередная возможность посмотреть на большом экране, я поскакала, даже несмотря на то, что показывали ту версию, которую я уже видела, с Бенедиктом Камбербэтчем в роли Создания и Джонни Ли Миллером в роли Виктора Франкенштейна. Кто не знает, цимус постановки был в том, что два ведущих актера каждый вечер менялись ролями, и чтобы оценить действо в полном объеме, необходимо было посмотреть обе версии. Но пока что с Миллеровским Созданием у меня не складывается. (Я, кстати, уже не знаю, смеяться или нет над тем фактом, что в данный момент и Камбербэтч, и Миллер играют роль Шерлока Холмса в разных телесериалах. Прямо помешались на Холмсе.)

Скажу сразу, я человек необъективный: я люблю роман Мэри Шелли. Люблю его давно и очень сильно. И считаю его одним из лучших произведений в англоязычной литературе. Эта книга бесконечной глубины о вечных темах, вечных и основополагающих. Человек всегда будет стремиться к "истине" (Фауст), абсолютному познанию главных таин бытия - смерти и жизни, никогда их не достигнет, и не раз еще поплатиться за это очень дорого. Это в человеческой природе, равно как и саморазрушение. Поэтому "Франкенштейн" будет актуален всегда, так же, как он был бы актуален за сотни лет до своего появления.


"Франкенштейн" не раз был экранизирован, а вот с театральными постановками не сложилось. Впервые на сцене спектакль поставили еще в девятнадцатом веке, скоро после публикации самого романа, а вот дальше режиссеры кино проявляли гораздо больше интереса, чем режиссеры театра. Пара попыток была, однако все они окончились, по большому счету, провалами. И это неудивительно: роман слишком сложен по своей структуре и наполнению для сцены. Он и для фильмов-то непрост. К тому же, в коллективном бессознательном очень плотно закрепился образ Бориса Карлоффа: вот уж воистину не Создание, но Чудовище. Не стоит, думаю, говорить о том, что к книге этот образ имел мало отношения. По сути, из-за этого трагедия "Франкенштейна" в этом самом бессознательном превратилась чуть ли не в фарс, особенно учитывая то, что люди гораздо чаще притворяются, будто читали книгу, чем действительно читают ее. А жаль - книга таит в себе бесконечный потенциал.

Я, однако, должна отметить одну краеугольную проблему: любая экранизация или постановка автоматически подразумевает, что Создание будет изображено визуально. Однако же именно это мгновенно ставит под угрозу саму задумку книги. Ведь у думающего читателя сразу должен возникнуть вопрос: как получилось, что Виктор - создатель, потративший кучу времени на работу - осознал уродство своего Создания только, когда оно очнулось? Да осознал так, что в ужасе бежал, а потом слег с горячкой. Он что, все время, пока работал, был слеп? А дело-то, по сути, не во внешнем виде. Нет, без сомнения, Создание уродливо, хотя его уродство имеет границы: мы знаем, что, несмотря на уродство лица и нескладность тела, оно в итоге было довольно грациозно, сильно и быстро, чем Виктор не может не гордиться даже в состоянии смертного ужаса. Разумеется, Создание своими размерами и вообще непохожестью на чтобы то ни было могло напугать селян, ребенка или женщину. Однако не Виктора. Самым пугающем в Создании была его противоестественность. Противоестественность, которую даже сама Шелли не смогла описать четко, но именно это и пугает: Создание настолько страшно в своей противоестественности, что человек, не видивший его, просто не может его себе представить. Создание - это как призрак, как тень, что-то невиданное, что-то потустороннее, что-то, что наш мозг не может охватить, потому что такого - ожившее тело нескольких мертвецов - мы никогда не видели. Мы знаем, что слепой старец - безусловно символ слепой Фемиды - не почувствовал в Создании ничего ужасного, то есть его противоестественность не ощущалась кожей, нюхом, интуицией. Полагаю, если бы Шелли писала свою книгу в двадцатом веке, она изменила бы этот момент. Но она писала в эпоху романтизма, она писала символами, она вкладывала в Создание не только религиозную коннотацию, но и социальную критику. Важно еще и то, что Виктор видел его не так, как все остальные. Остальные видели его как чудовищное создание, в котором что-то было категорически не так. Виктор видел в нем свою ответственность, самого себя. Мы же, читатели и зрители, определенно не можем увидеть его глазами Виктора. Другими словами, как бы ни изощрялись создатели спецэффектов, каким бы ужасным они не делали этого персонажа, в самой идее визуализации изначально уже лежит несоответствие книге. Упрощение. Это, конечно, не извиняет упрощение этого персонажа до уровня мычащего зомби, но проблема есть. Поэтому я понимаю, насколько тяжела задача для любого, кто замахнется на постановку.

Не знаю, осознанно или нет, но Бойл и его сценарист Ник Диар сделали ход конем: они поставили спектакль с точки зрения Создания. Мы не можем увидеть его так, как оно описано в книге. Однако что мешает нам увидеть мир его глазами? Ведь Создание до определенного момента не осознает своей противоестественности, гораздо дольше, чем оно не осознает своего уродства. Оно достаточно рано видит свое отражение, и оно само напугано им, особенно когда может сравнить себя с людьми - красивыми, складными, счастливыми. Однако оно, не зная ничего о жизни и смерти, не в состоянии оперировать таким термином как "противоестественность", ведь оно не понимает, что естественно, а что нет. Да и может ли живое существо ощущать себя "неживым"? Да, оно очень быстро понимает, что оно слишком уродливо для того, чтобы надеяться на приятие человеческого общества. Однако оно так и не понимает неразрешимой дилеммы своего создателя Франкенштейна - да, я уродливо, думает оно, но разве этого достаточно для того, чтобы лишать меня любого счастья, разве мой родитель не создал меня таким сам же? Дилемма Виктора, однако, намного глубже, и она лежит за той гранью понимания, на которую способно Создание, ведь оно - главная заинтересованная сторона. Так же, как живое существо не может осознать себя как "неживое", так оно не может принять того, что оно - тотальная страшная ошибка, которую для всеобщего блага стоит уничтожить. Противоестественность такого осознания даже более противоестественна, чем противоестественность самого Создания.

В самой книге точку зрения Создания мы видим лишь однажды, когда Шелли дает ему слово. Конечно, это обширная и длинная сцена, однако это лишь небольшая часть книги. Однако - независимо от того, желала Шелли того или нет, - именно эта часть является не только сердцевиной романа и всех центральных его тем, но и самым эмоциональным куском текста. Когда-то меня спросили, не удивляет ли меня, что такие ужасы написала женщина. Однако на мой взгляд, "Франкенштейна" могла написать только женщина, или по крайней мере далеко не каждый мужчина. Женщина гораздо ближе к мукам рождения, чем мужчина, а ведь история Создания страшна и прекрасна в своей болезненности первых моментов после рождения - страшнейшего потрясения в жизни каждого из нас. Но мы - рожденные естественным путем - имеем счастье (или несчастье) забытия. Младенец слишком мал, чтобы осознавать и помнить потом свое положение. Создание, однако, имело не только тело, но и мозг взрослого человека. И если развитие мышления и восприятия младенца прямо пропорционально количеству еще не полученного жизненного опыта, то у Создания этот баланс полностью нарушен. Это уже не говоря о том, что любой младенец никогда не пережил бы потрясений, выпавших на долю Создания, просто потому, что будучи слабым и беспомощным, он бы умер от голода, если бы был лишен какой-либо компании. Создание же изначально обладало телесной силой, вполне достаточной для того, чтобы выжить. А значит, оно прошло путь, который мы познать не в состоянии: именно эти болезненные ужас и восторг жизни. Шелли описала это потрясающе, в том числе и благодаря умелости Создания в речах на тот момент, когда оно встретилось со своим создателем.

Я думаю, очень важно также отметить те книги, которые Создание прочло, ведь эти книги во многом заменили ему бОльшую часть того, что человек учит годами с самого детства: понимание человека и общества. Эти книги сформировали не только картину мира Создания, но и его характер. Все помнят, что оно читало "Потерянный Рай" Джона Милтона - безусловно, для сюжета это главная книга из всех, ведь именно из нее Создание узнает про Адама, с которым мгновенно отождествляет себя, и из-за которого приходит к мысли о своей собственной Еве. Отсюда же оно делает вывод, что создатель всегда несет ответственность за свои создания. Кстати, я считаю очень важной одну деталь: Шелли не дала ему в руки Библию, она дала ему в руки интерпретацию. Эмоциональную, сложную, неоднозначную интерпретацию. И это уже говорит о многом. Второй книгой было произведение Плутарха, из которого Создание узнало все, что оно могло узнать про мир и людей: про мораль, устои, про то, что хорошо, а что плохо. Разумеется, ограниченно, ведь, хоть это и Плутарх, ни одной книги недостаточно для того, чтобы понять гомо сапиенса. Третья же книга, о которой почти сразу забывают, это "Страдания юного Вертера" Гете, и выбор этот очевиден: именно отсюда Создание учится эмоциям, и, я уверена, именно в Вертере, страдающем от одиночества и неразделенной любви, оно видит себя - одинокого и лишенного любви. Да, думаю, для Виктора и его окружения было бы намного лучше, если бы Создание училось читать по букварю. Но Виктору трагически не везло по жизни.

Виктор Франкенштейн - прямой наследник Фауста, хотя в своих изысканиях, равно как и в научных успехах, он зашел намного дальше жертвы Мефистофеля. Если Фауст "пал" в попытке познать "истину", Виктор "пал", познав ее. Господь в свое время наказал вавилонян за то, что они пытались дотянуться до неба - аллегорически "сравняться с богом". Виктор совершил гораздо худшее - посягнул на создание жизни, главную привилегию божественного создателя. Однако Виктор не Бог, даже не бог. Он смог создать жизнь из смерти, но ему не хватило ни терпения и любви, чтобы принять свое "дитя", ни мудрости, чтобы нести за него ответственность. Виктор не более, чем простой смертный, неспособный на божественные поступки, хоть и сумевший коснуться божественного чуда. Честно говоря, у меня никогда не получалось симпатизировать или хотя бы сочувствовать Виктору. Безусловно, его ошибка - лишь ошибка. И каждый имеет право на ошибку, и каждый имеет право ее не исправить. Более того, то, как его судьба описана в книге, безусловно служит тому, чтобы вызвать в читателе сострадание именно к Виктору. И тем не менее, Шелли-то писала до Экзюпери, а мы уже привыкли к "ответственности за тех, кого приручили", и уж тем более создали. Однако Шелли ни в коем случае не оправдывает Виктора, нет. Она становится на его сторону только в конце, когда Виктор окончательно посвящает свою жизнь поимке и уничтожению своего творения, полностью осознав свою вину. Конечно, это не счастливый конец, это трагический конец. И Виктор так и не дал Созданию того, на что оно, безусловно, имело право, с чисто человеческой точки зрения. Однако в этом и заключается главная трагедия: в безысходности сложившейся ситуации для обоих главных героев. Это история о том, как одна ошибка действительно может стать роковой, и о том, что есть вещи, которые нельзя исправить. Шелли не только не дает ответа. Она даже не задает вопрос.

Как я сказала (и тут ваш плодовитый автор наконец-то переходит к теме поста), цимус постановки Бойла заключается в том, что два ведущих актера каждый вечер менялись ролями. Другими словами, даже еще до того, как постановка увидела свет софитов, режиссер уже сделал громкое заявление относительно своей интерпретации романа Шелли - он объединил создателя и создание если не в одного персонажа, то определенно в одно целое. На мой взгляд, это не только очень правильно, это еще и очень канонично. Потому что в романе Виктор и Создание неразрывно связаны, равно как в христианской традиции человек всегда связан со своим божественным создателем. Позвольте мне также отметить, что, независимо от того, существует бог или нет, он неразрывно связан с человеком - единственным существом, способным в принципе воспринимать концепцию высшего разума. Другими словами, Виктор, играющий в бога, оказывается намертво привязанным к своему детищу, а его детище безгранично нуждается в своем создателе, и не только потому, что он может дать ему "жену", но и потому, что только он может дать ему то, на что имеет право каждый - родительскую любовь. К тому же, безусловно, подобная смена ролей дает огромные возможности и мощно расширяет потенциал пьессы. Как я сказала, одной из двух версий я не видела, однако абсолютно все рецензенты и зрители сошлись во мнении, что два варианта принципиально разнились в своей атмосфере и посыле, хотя сама пьесса оставалась идентичной. Это что касается роли актера в постановке: можно сколько угодно превозносить режиссера, но пока в постановке или фильме принимает участие хотя бы один актер, именно он будет основным звеном, и плохой кастинг - смерть любого, даже самого амбициозного проекта.

Ну, теперь, собственно, о том, что я видела. Конечно, это была несколько урезанная и отцензуренная версия театральной постановки. Как минимум, Создание в начале своей жизни было не голым, а одетым в иисусовский памперс, как максимум - сцены насилия были максимально укорочены, да и вступление прошло мимо нас: пятнадцать минут до начала спектакля, пока народ рассаживался в зале, актер, игравший Создание, находился на сцене в некотором подобии гигантской мембраны, сначала неподвижно, а потом начиная постепенно двигаться. И опять же еще до начала спектакля режиссер делает еще одно заявление: я не знаю, кто как, а я мембрану эту могла воспринимать только как прямую аллюзию на утробу. Нет, Виктор будет рассказывать про электричество и все такое, однако символ достаточно однозначен: Создание в этой постановке - не бездушный монстр, а живое человеческое существо, пусть и странное. Как вы уже поняли, эта постановка - история Создания, поэтому та сцена, которая у Шелли идет странице эдак на 150, здесь является вступительной: мы видим "рождение" и становление Создания.

Нет ничего удивительного в том, что пьесса, делающая упор на одну точку зрения, так или иначе упустит какие-то нюансы книги, и здесь это, безусловно, произошло. Франкенштейн, даром что главгер, так или иначе отошел если не на второй, то точно на неглавный план. Его здесь ровно столько, сколько нужно для того, чтобы понять кто он, что он делает, и почему он это делает.  Его эмоциональные метания и страдания сведены к схематическому минимуму. Я не скажу, что это плохо, кстати. По крайней мере, лично для меня это не было большой утратой, я уже сказала, что не испытываю к Виктору сильно теплых чуйств, а его бесконечные лихорадки в книге достанут кого угодно. Другое дело, что  практически все остальные персонажи здесь отведены не то, что на второй, а на десятый план. Кроме слепого старика. Сильных второстепенных ролей тут нет, хотя нет и откровенных идиотизмов. Просто люди стандартно исполняют стандартные роли, особенно стандартные на фоне такого нестандратного главного персонажа. Я не могу сказать, что это сильно мне мешало, по сути, это не мешало мне вовсе. Однако для идеальной постановки этого явно не хватало. Я понимаю, что в книге все эти персонажи тоже крайне плоские. Но что в книге остается незамеченным, то на сцене явственно бросается в глаза. Также, Диар упростил не только сюжетную линию (это как раз было совершенно правильно, потому что есть вещи, которые на сцене просто излишни, хотя очень интересны в книге, например, линия капитана корабля), но и некоторые психологические аспекты. Я думаю, дело тут было в том, что пытались поставить пьессу для всех, а не только тех, кто читал книгу. Однако поскольку я ее не только читала, но и детально прорабатывала, подсознательно естественно боролась за каждый нюанс. Это что касается минусов.

Эти минусы сценария, однако, компенсируются режиссерской постановкой. На мой взгляд, она блестяща. Сама сцена и как она работает, декорации, находки со светом, музыка и звуки. Временами обстановка крайне аскетическая и минималистическая, однако потом происходит какой-нибудь яркий взрыв. Видно, что на спектакль потратили деньги, с умом, фантазией и без столь свойственной современным постановкам экономии. Это приятно, я уже откровенно устала от ощущения, что на мне, как на зрителе, экономят каждую копейку. К тому же, спасибо постановщику за то, что время событий не перенесли в современный мир: я представляю себе Создание-клона. Я не буду рассказывать про детали постановки на случай, если кто-то (как минимум Ри) еще будет смотреть, к тому же, все это описано не в одной рецензии, однако некоторые находки, особенно в начале спектакля, совершенно чудесны. И тем они чудеснее, что они служат единственной цели: служить достойным фоном для истории Создания.

Совершенно очевидно, что все, что было создано для спектакля, было создано именно для двух актеров. Говорят, что два Создания получились очень разными, и я вполне могу в это поверить. Миллер и Камбербэтч актеры категорически разноплановые во всем. Миллера я видела в роли Виктора, и, конечно, никоим образом не могу их сравнить, хотя бы потому, что в этой роли ему было отведено не только меньше времени, но и меньше внимания. Нет, Франкенштейн безусловно является вторым главным героем, и нам показывают все, через что он прошел. Однако он второй главный герой. Франкенштейн Миллера не показался мне чем-то из ряда вон. Роль была сыграна хорошо, но не потрясно. Франкенштейн в его исполнении агрессивно эмоционален, изрядно яростен, помешан на себе и предсказуем. Я увидела эмоциональную сторону Виктора, однако сторона "великого ученого с холодным разумом" для меня осталась нераскрытой до конца. Говорят, что у Камбербэтча ситуация была прямо противоположной: его Виктор был как раз ученый, и гораздо менее громок и страстен. Я могу в это поверить, уж кому как не. Интересная находка Миллера состояла, однако, в том, что в образ своего Франкенштейна он привнес некоторые черты Создания. Что, разумеется, мгновенно иллюстрирует ту самую связь создателя и создания даже без второй версии. Однако я не буду скрывать простого факта: он здесь не в центре, и для центра не задумывался.

Что сценарист и постановщик сделали действительно феноменально, и ради чего они пожертвовали некоторыми другими аспектами, так это, конечно, Создание. Здесь блестяще продумано и прописано все, каждая мелочь, каждая деталь, каждое слово. На самом деле, описывать, что происходит на сцене, очень трудно, да и бесполезно: описала это все лучше всего сама Шелли, а чтобы понять, как это выглядит, нужно обязательно смотреть. Я, однако, совершенно объективно скажу как минимум то, что Камбербэтч в этой роли незабываем. Это сыграно на выдающемся уровне. Есть такие актеры, я их называю актерами типажа Джека Николсона, у которых напрочь отсутствует страх того, как его воспримут. Его как актера, не как персонажа. Это Гари Олдман, это Рэйф Файнс. Это люди, которые на сцене или перед камерой сделают все, что угодно, чтобы изобразить персонажа, не оглядываясь ни на что. Первые шаги Создания в жизни в этой постановке требуют именно такого актера. Перфоманс Камбербэтча настолько откровенен, а перевоплощение настолько абсолютно, что от этого почти не по себе, на это почти неудобно смотреть. Вот это ощущение болезненного восторга и ужаса появления на свет и первых столкновений с миром настолько остро и удушающе правдоподобно, что это вызывает какое-то странное чувство чуть ли не стыда, словно подсматриваешь за чем-то исключительно личным, интимным. Сцена, в которой Создание впервые познает дива природы, просто выдающаяся и с точки зрения постановки, и с точки зрения того, как это сыграно. Мне действительно очень, очень жаль, что я не видела Миллера в этой роли, потому что посмотреть на другую интерпретацию жутко интересно. Однако если судить из рецензий, миллеровское Создание в большей степени вызывает жалость. Я не могу сказать, что Создание Камбербэтча вызывает жалость. Глубокое сострадание - да, потому что невозможно не сострадать этому существу, когда наблюдаешь за его поистине мучительными первыми шагами и словами, за тем, сколь сильно оно страдает от одиночества, как искренне оно верит Франкенштейну, своему гению и богу, и надеется на появление своей "Евы", как оно радуется снегу и не понимает смысла слова "любовь", с каким чувством оно читает наизусть Милтона, как ему обидно от того, что у него нет даже имени, и какое сильное отвращение оно испытывает в тот момент, когда понимает, из чего оно было порождено. Однако одновременно с этим Камбербэтчу удалось показать ту безвыходность положения Франкенштейна, в которое он попал, потому что его Создание безусловно и неоспоримо опасно и страшно. Оно не вызывает жалости, когда требует своего права, напротив, оно пугает. И это очень странное чувство, когда с одной стороны понимаешь, насколько оно несчастно, и насколько несправедливо с ним обошлись, и в то же время с другой стороны отчаянно не хочешь, чтобы оно дало потомство, сам пугаясь того, что поддерживаешь решение Виктора все же уничтожить второе Создание женского пола. Щас я вспомню Фрейда и дам цитату, потому что перевести на русский слово "unheimlich" я не смогла.

"По разъяснению З. Фрейда, "жуткое - это та разновидность пугающего, которое имеет начало в давно известном, в издавна привычном". [1] Прослеживая развитие понятия "жуткого" ("unheimlich") в немецком языке, Фрейд показывает, что оно не только представляет собой антоним понятию "домашнего", "уютного" ("heimlich"), но и  сливается с ним по смыслу. "Итак, "heimlich" - это слово, развертывающее свое значение в амбивалентных направлениях, вплоть до совпадения со своей противоположностью "unheimlich"". (Фрейд, 268) Амбивалентность заключена в значении "скрытое, потаенное, таинственное", которое выступает как синоним "домашнего, своего, сокрытого от чужих", но приобретает  и противоположный оттенок -  "непостижимое, чуждое,  страшное".  По определению философа Ф. В. Й. Шеллинга, на которого ссылается Фрейд, "жутким называют все то, что должно было оставаться тайным, скрытым и вышло наружу". (Фрейд, 267).  Эволюция значения такова: домашнее ("heimlich") - скрытое от чужих - скрытое от самого себя - явленное уже как нечто чуждое,. неродное ("unheimlich"). Буквально "unheimlich" можно передать выражением "не по себе": именно такое ощущение чуждости самому себе и вызывается жутким."

Видите параллель с Созданием Шелли? Так вот удивительно то, что Создание Камбербэтча получилось именно unheimlich. Это самое верное и четкое определение тем чувствам, которое оно вызвало во мне при просмотре. И, я вам скажу, такое испытываешь далеко не часто. Когда я смотрела в первый раз, я подумала даже, что наложилось мое восприятие книги, но просмотрев вчера, уже зная, что меня ждет, и на большом экране, я поняла, что я не ошиблась, Создание вызывает именно это чувство. И я сразу скажу, что это далеко не приятное чувство, абсолютно. "Франкенштейн" Бойла, по крайней мере в этом раскладе актерских работ, опеределенно не то, после просмотра чего остается однозначное чувство удовлетворения из серии "все закончилось правильно" или даже "все закончилось неправильно". Из-за такой вот сложности главного персонажа интерпретация и даже эмоциональная реакция обречены метаться по кругу бесконечно, что, собственно, концовкой спектакля и было просимволизировано: ни Создание, ни Виктор не погибают, а уходят в бесконечные снежные дали, чтобы охотиться друг за другом и одновременно бежать друг от друга до скончания времен. Зритель не выйдет из зала с твердым мнением, на чьей он стороне, или даже с мнением "поделом обоим". Все получилось намного сложнее и неоднозначнее, равно как и сама книга, и я определенно не ожидала увидеть когда-нибудь такую не только интерпретацию Создания на сцене (продумать и записать это на бумаге - это одно), но и игру, способную эту интерпретацию передать. Это действительно выдающаяся актерская работа, причем как с точки зрения физики, так и с точки зрения психологии, основанная на блестяще прописанном для этого персонажа сценарии, и именно ради нее стоит смотреть этот спектакль. Более того, я уверена, что и вторую версию посмотреть стоит точно так же, потому что увидев одну интерпретацию, очень хочется увидеть еще одну, и еще одну, и еще одну. Да, после занавеса чувства удовлетворения от раскрытой загадки и решенной дилеммы не остается: как и Шелли, Бойл не только не дает ответа, но даже не задает вопрос. Зато остается фантастическое чувство удовлетворения от того, что увидел роль, о которой по праву будут говорить еще очень долго.

Если у вас будет возможность, обязательно посмотрите, даже если вам кажется, что плоские второстепенные герои - это ужас-ужас, такое смотреть я не буду. Посмотрите просто чтобы знать, что и такое бывает. Если вам удастся увидеть миллеровскую версию Создания, расскажите мне, что там и как, я помираю от любопытства. И не ждите "приятного времяпрепровождения". Это намного лучше.

Profile

nel6: (Default)
nel6

April 2014

S M T W T F S
  1 2345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 27th, 2017 06:52 am
Powered by Dreamwidth Studios